«Меня швыряли об стены, я падала, вставала, и они били снова». Исповеди украинок, попавших в российский плен в «ДНР» до большой войны

Available in English

«У меня было абсолютно черное тело, и я думала: может, грязь? — а это были синяки»

Людмила жила в Новоазовске Донецкой области. В 2014 году, когда поддерживаемые Россией сепаратисты захватили Донецк и часть Донецкой области, она стала опекать детей-сирот из местного интерната. В октябре 2019 года ее арестовали: сначала держали в специзоляторе «МГБ ДНР», затем в «Изоляции», а потом в Донецком СИЗО № 5. В общей сложности она провела в заключении чуть больше трех лет. Людмилу обменяли в октябре 2022 года.

Первые полгода 2014 года была неразбериха, никто ничего не понимал. Российскую технику еще прятали, но уже установили комендантский час, чтобы никто не видел, как ее перегоняют. Но мы всë слышали — гул стоял каждую ночь. Тогда еще было украинское телевидение, говорили, что вопрос решается, но что будет дальше, никто не знал.

Мы не стали уезжать из-за детского интерната: его расформировали, а детей — большинство из них с небольшими отклонениями в психическом развитии — сначала раздали по семьям, а потом отправили учиться в одну школу в селе Приморском. Дети там были в ужасном состоянии: голодные, страшно худые, ужасно одетые, в порванной обуви.

Я рассказала о них своей подруге журналистке, и она ко мне приехала из Киева, через блокпосты. Привезла детские игрушки и новогодние костюмы. В декабре 2014-го мы с ней поехали к этим детям и тогда же решили им помогать. Подруга из Киева присылала вещи в Мариуполь, а я приезжала туда через линию разграничения — забирала посылки и привозила в школу.

Помимо одежды я обязательно привозила им украинские книжки и открытки, подписанные на украинской мове. Конечно, я все это прятала — ничего подобного через блокпосты провезти было нельзя. Дети тоже понимали, что эти открытки нужно прятать. Для них это было важно. А мне было важно говорить этим детям, что тетя Оля или тетя Лена из Киева, Харькова или Полтавы их любят и верят, что все будет хорошо. На тот момент на детей уже начали давить пропагандой: говорить им, что Украина их обстреливает и хочет их убить.

Я и все в моем окружении никогда не скрывали своей преданности Украине. Каждый год мы отмечали День независимости, собирались на День вышиванки. Наших детей мы воспитывали с мыслью, что они украинцы.

Все это продолжалось с 2014-го по 2019 год. Было несколько случаев, когда меня предупреждали: подходили и говорили, что мне надо уезжать. Я знала, что была у них на крючке с первого дня оккупации. У них было досье на всех, кто имел проукраинскую позицию, но я относилась к этому не слишком серьезно. Думала: «Я же никого не убиваю, не террорист, не перевожу оружие. Просто помогаю детям».

Меня арестовали в 2019 году за те самые украинские книжки, которые я привозила детям. Конечно, когда я выезжала в Мариуполь, тогда еще подконтрольный Украине, я не только забирала вещи для детей, но и передавала что-то нашим воинам. Таких людей, как я, было несколько в нашем городе. У нас был ритуал. На Пасху мы всегда пекли паски <куличи в украинской традиции — The Insider>, отвозили их в Мариуполь украинским солдатам. А волонтеры в Мариуполе тоже пекли паски, и я привозила их детям. Для меня этот обмен пасками был символичен.

В одну из поездок мне передали флаг Украины с подписью «Патриотам Новоазовска». Я привезла его в оккупированный город и спрятала, но перед этим сфотографировала и показала друзьям. Каким-то образом это фото потом всплыло, и это тоже стало одной из причин моего ареста. Они долго искали этот флаг, пытали меня, но так и не нашли. Я не сдала место, где его спрятала. Этот флаг до сих пор в тайнике, в моем пока еще оккупированном городе, и я верю, что придет время, и я обязательно его достану.

Меня задержали утром, ничего не объяснили, отвезли в местное отделение МГБ. Рылись в телефоне. Потом привезли на обыск — перевернули весь дом. Брали украинские книжки с полок и бросали их на пол, издевались, говорили: «Вот, ты украинка! Укропка». Я поняла, что они ищут тот самый флаг, но вместо него они нашли обычный флаг Украины. Уже тогда они начали меня грубо толкать, но еще не били. Потом посадили в машину, и я подумала, что меня везут депортировать. По дороге они надели на меня наручники и мешок на голову и через несколько часов привезли в «Изоляцию».

Я тогда еще не понимала, где я. Я только слышала лязг ворот и мужские голоса. Они сняли с меня наручники и приказали раздеваться. Развернули лицом к стене, смеялись, комментировали. Кто-то меня трогал. Я не знаю, сколько это продолжалось. Потом один из тех, кто меня задерживал, сказал: «Ладно, нам некогда, забирайте ее». Мне вернули одежду — на обуви уже не было шнурков, и не было ремня на брюках.

Я кое-как оделась, и они снова на меня надели наручники. И уже тогда они начали швырять меня об стены. Я спотыкалась, падала, вставала и снова падала. Тогда меня стали просто бить ногами, чтобы я поднималась. Потом снова швыряли об стенку. Они так развлекались. Было больно и страшно, и я не знала, что будет дальше.

Потом меня кинули в камеру. Я упала и лежала на бетонном полу. В камере была молодая женщина, она сказала: «Можно снять мешок с головы». А я просто лежала на полу и плакала. Она сказала, что нам нельзя лежать или сидеть, что мы должны стоять с 6 утра до 10 вечера — такие правила.

Она мне показала верхние нары — и с 10 вечера до 6 утра я должна была там лежать, не вставая. Она сказала, что, как только будет открываться дверь или кормушка, я должна буду сразу надеть мешок на голову и отвернуться. И добавила, что за нами сейчас следит видеокамера, которая висела в углу, и если я сейчас не встану, то будет хуже.

Эти слезы — первые и последние. Я дала себе слово, что больше не буду плакать. Представила себе, как они смотрят, смеются и радуются тому, что они меня ломают, и поняла, что не дам себя сломить. По сей день — три года в плену и три года на свободе — я не плачу. У меня просто нет слез.

Я понимала, что не стану такой, как они, что не буду унижаться. Это не мое унижение — это их унижение, их позор.

Было несколько моментов, когда мне не хотелось жить. Потом, уже в Донецком СИЗО, было такое, что я ложилась и думала: «Господи, сделай так, чтобы я не проснулась, потому что я не могу, у меня нет сил». Я выжила и сейчас на свободе каждую секунду проживаю этот плен. Понимаю, что там еще остаются женщины, и их много, которые в том же состоянии, в каком была я. Это и боль, и страх, и надежда, и отчаяние, и вера, и неверие. Мне надо, чтобы они вернулись, чтобы не было этого ужаса. Возможно, тогда я смогу выдохнуть. Смогу освободиться. И, возможно, тогда я заплачу.

В «Изоляции» меня продержали 50 дней. Самыми ужасными были первые четыре дня. После «приемки» меня никуда не выводили и не трогали, но специально стучали в дверь, чтобы я надевала мешок на голову. Им, наверное, было весело.

Все это время я слышала страшные крики. Я слышала, как открывались соседние двери — оттуда выводили чаще всего мужчин. Самым жутким было, когда вывели одного мужчину и его специально толкали в стену, чтобы он падал, его волокли, били и прикладами, и ногами. И он кричал.

На территории тюрьмы была столовая, а в ней — подвал, там была пыточная, и его повели туда. Два часа, пока его не возвращали, я сидела и не могла дышать. А потом услышала, как его волокут, а он просто молчит. Он был без сознания. Слух сильно обострился, потому что ты по большей части ничего не видишь — окна замазаны белой краской, а на голове мешок. И слышно, как волокут тело, и это так страшно.

Еще я страшно боялась, что услышу голоса кого-то из своих друзей или родных, потому что знала, что забирают семьями. Я думала, что лучше бы меня резали, пытали сутками, но лишь бы не брали моих родных. Но, слава богу, от этого испытания я была избавлена.

Мои родные не знали, где я. Моей сестре посоветовали нанять адвоката, и спустя месяц после того, как она это сделала, меня вывезли к следователю. Я очень боялась, потому что говорили, что они не разрешают адвокатов, бьют, чтобы ты отказался от помощи. Но адвокат смог с ними договориться, хотя сразу сказал, что не сможет защитить меня в юридическом плане.

Он рассказал, что мои родные в Украине уже подали мои данные для обмена и что мне нужно как можно скорее «все подписать». Тогда, дескать, будет суд и меня быстро обменяют. Я сказала, что не против подписать, но не знаю, что. Мне не предъявляли никаких обвинений. Он мне разъяснил, что меня обвиняют в экстремизме, в том, что я не признаю эту власть и государственные границы.

Я попросила его посодействовать, чтобы меня перевели в любое другое место, потому что в «Изоляции» начали происходить страшные вещи. Я понимала, что не выживу. Он пообещал сделать все возможное, чтобы меня перевели, и сказал, что попросит, чтобы надо мной не издевались, потому что я готова все подписать.

Через 50 дней меня перевели в Донецкое СИЗО № 5, но никакого обмена не случилось. Раз в полгода меня вывозили к следователю, и он мне говорил, что появилась новая статья. Один раз я спросила, какая именно, и меня избили. Больше я не спрашивала.

Меня держали в камере № 1810. Это была самая ужасная камера на всю донецкую тюрьму. Там содержались уголовницы — женщины, задержанные за убийства, наркотики.

Поскольку это была криминальная камера, в ней постоянно были разборки, драки, истерики, ломка, кто-то «вскрывался». При этом постоянно горел свет, круглосуточно орал телевизор — транслировали местные пропагандистские каналы или шансон. Там было совершенно невозможно спать, потому что ночью жизнь только начиналась. Мне сестра передавала беруши — я их уже просто в мозг вдавливала, но они не помогали. У меня сон не стабилизировался до сих пор.

В камере не было душа, не было туалета — только дырка в полу, закрытая бутылкой, чтобы оттуда меньше воняло и крысы не выскакивали, не было вентиляции. А эти женщины постоянно курили. Там толпами ползали тараканы, клопы. Было очень мало места. Когда все вставали на проверку, то не могли поместиться в один ряд и строились боком. Прогулки если и проходили, то редко. И то на крыше — в таких же вонючих камерах. Свидания были запрещены.

Не было нормальной еды, не было воды. Питьевую воду можно было достать только через передачи. Сестра приносила мне передачки, но они были ограничены, а иногда их и вовсе «замораживали».

Первый год я жила надеждой на обмен. В ноябре 2019 года из «Изоляции» меня перевели в Донецкое СИЗО. Я приехала в состоянии эйфории — несмотря на весь этот ужасный антураж, я верила, что перед Новым годом меня обменяют. Я говорила себе: «Месяц я выдержу».

Помню, приехав, я начала переодеваться, и даже эти уголовницы, взглянув на меня, сказали: «Ничего себе над тобой поработали». Тогда я увидела, что у меня было абсолютно черное тело, а я не ощущала боли. И я думала: «Откуда это? Может, грязь такая…» А это были синяки.

До Нового года я прожила, а потом стало тяжелее. Была установка на «уработку». В камере были женщины, которые служили в ополчении на российской стороне, — их взяли за торговлю оружием. Одну из них — за убийство местных, настолько жестокое, что свои же ее закрыли. И они должны были избивать меня.

Где-то за год до моего освобождения в камеру кинули еще одну политическую — Олю. Ее перевели к нам в наказание, и у нее случилась истерика. А смотрящей тогда была осужденная за убийство, и она ей сказала: «Добро пожаловать в ад!», и все засмеялись. Пришли охранники и начальник поста, и они тоже смеялись. И мне навсегда запомнилось, как эта Оля забилась возле дырки в туалете и рыдала. Когда охранники ушли, я подошла к смотрящей, дала ей блок сигарет и попросила, чтобы ее не трогали физически, потому что была установка на «уработку» Оли, а я уже знала, что это такое.

У меня на тот момент уже был какой-то авторитет — они меня называли «упоротой укропкой», потому что я ни от чего не ломалась. Ко мне частенько подходили, говорили, что надо меня «уработать», но больно делать не будем — просто, мол, мы должны показать, что избили тебя, потому что за этим наблюдают.

Один раз я пыталась вытащить Олю, и меня кто-то припечатал к железным нарам, у меня ухо все черное было и пол-лица, и у нее тоже. Я ей говорю: «Представь, что завтра будет обмен. Я в таком виде не смогу показаться перед родными», — и у нас началась истерика. А остальные не понимали, что произошло, думали, что мы с ума сошли. Смотрящая подошла и спрашивает: «У вас что, кукуха поехала?», а я ей говорю: «А если завтра обмен, то как нам так выходить?» — и уже все уголовницы начали смеяться.

Один раз на меня кидались с заточкой, и меня спасло то, что я без очков просто не увидела эту заточку. Возник какой-то спор, и одна из смотрящих пошла на меня. Смотрю — в камере все притихли и наблюдают. Между нами был длинный железный стол — общак. Она с одной стороны стола была, а я — с другой. Она обошла его и приблизилась ко мне вплотную с этой заточкой, смотрит на меня и говорит: «Я не поняла, ты что, вообще отмороженная? Ты что, меня не боишься?» А я говорю: «А почему я должна тебя бояться?» Она матюкнулась и швырнула заточку на стол. Только потом я поняла, что это была заточка. Если бы я показала страх, она бы меня пырнула. Возможно, именно с этого момента я стала для них «упоротой укропкой», и для меня это стало уроком — нельзя показывать, что ты испугалась.

Изредка нас водили в условную баню в подвале. Там стояли мужчины с овчарками и спускали этих овчарок на людей — так развлекались. Раздеваться нужно было в одном помещении, а потом голыми перебегать в другое, где душевые. За нами постоянно наблюдали эти охранники и все комментировали. Мыться — пять минут, душевые маленькие, и там было всего две или три работающих лейки, вода еле-еле текла. А из камер выходило много людей, и ты просто не успевал помыться. Там бегали крысы, и они настолько не боялись людей, что иногда приходилось от них отбиваться тазиками. Они не нападали, но бегали под ногами, и это было, мягко говоря, неприятно.

Когда в нашей криминальной камере возникала страшная драка, кто-то перебирал с наркотиками или резал себе вены или живот, всю камеру наказывали.

Было несколько видов наказаний. Или «заморозка» камеры — когда запрещали передачки, не водили на крышу, даже забирали эти тоненькие вонючие матрасы и приходилось сидеть на голых железных нарах, неровно сваренных. Зимой было очень холодно на них сидеть, потому что камера не отапливалась. Или «выводили на кресло» — специальное кресло, которое звенело, если в твоем организме было что-то постороннее. Но это не всегда можно было увидеть, потому что женщины, которые что-то прятали себе во влагалище (телефоны или наркотики), умели как-то так садиться, что ничего не звенело. Тогда охранница в присутствии мужчин надевала грязные резиновые перчатки и по очереди лезла рукой всем женщинам во влагалище.

Изредка меня вывозили к следователю в другое здание. Надевали наручники, мешок на голову и сажали в автозак. Иногда там была железная лавка и на ней можно было сидеть, а иногда были клетки, где можно было только стоять. В эту клетку запихивали по несколько человек, так что было нечем дышать. Толкали так, чтобы человек ударялся о машину или падал, а потом поднимали прикладами или дубинками.

Следователь тоже любил поиздеваться. Когда меня к нему заводили, он разрешал снять мешок, но наручники оставались. А он брезгливо доставал платок и говорил: «Боже, как ты воняешь!» Это была правда, потому что в камере не было воздуха, там не мылись, человеческие испражнения воняли, по мне ползали клопы. Когда кто-то заходил к нему в кабинет, он говорил: «Не подходи к ней — по ней клопы ползают. Она вонючая». Специально унижал. Иногда кто-то мог подойти сзади и просто ударить дубинкой без причины — по голове, по спине. Они смеялись: «Тебя пальцем никто не трогает».

В декабре 2021 года за мной внезапно приехали следователь и тот человек, который меня арестовывал. Я была удивлена, потому что перед Новым годом обычно никаких движений по тюрьме не происходит, и я подумала, что это обмен, но мне сказали ничего с собой не брать. Последний орал на меня матом, говорил, что сейчас все мои подруги пойдут по этапу. Потом они вызвали адвоката. Тот сказал, что сейчас срочно будут закрывать мое дело, а так как все два года они не вели никакого следствия, то им нужно написать все протоколы с первого дня моего ареста. Когда они вышли и я смогла буквально на минуту остаться с адвокатом, он мне сказал, что в Украине меня наградили правозащитной премией и что пришла команда сверху срочно передать мое дело в суд.

Тогда я впервые увидела все эти протоколы — мне не давали ничего читать, только расписаться. Иногда я делала вид, что ищу, где поставить подпись, и пыталась что-то прочесть. Я увидела, что в моем деле есть шесть доносов и что они следили за мной, когда я ездила в Мариуполь.

Они передали мое дело в суд. Потом пришло постановление Верховного суда, где было сказано, что в связи с тем, что по статье, по которой меня обвиняют, положена высшая мера наказания в виде расстрела, а на этой территории ДНР сейчас действует мораторий на смертную казнь для женщин, то мое дело они пока отложат.

До лета меня не трогали. Летом меня вызвали на псевдозаседание на территории тюрьмы — там сидело несколько женщин. Мне предъявили четыре статьи, спросили, согласна ли я с этими обвинениями. Я сказала, что согласна с обвинением в экстремизме, потому что я не признаю эту власть. Но с обвинениями в шпионаже не согласна, потому что нет никаких доказательств того, что я была шпионкой. На вопрос о том, применяли ли ко мне физическое насилие, я отвечать отказалась. Адвокат потом сказал, что это было правильным решением, иначе дело могли отправить на доследование — к тем же, кто меня избивал. И тогда они бы уже не стеснялись.

Осенью 2022 года был референдум о присоединении оккупированных территорий. Нас выводили в специальную комнату, где были юрист и два охранника с дубинками. На столе лежали две стопки бюллетеней — одна уже заполненная, а другая пустая, и они заставляли подписать там, где «за». Я отметила «против», и была за это избита охранниками. После меня зашла Оля и тоже проголосовала против, а потом вышла из этой комнаты в слезах. Знаю, что еще две женщины отметили «против», а остальные — «за». Все боялись. Они мне угрожали, что либо кинут меня в подвал, либо вернут в «Изоляцию», либо вывезут в российскую тюрьму и тогда я пойму, что такое «настоящая» тюрьма.

15 октября 2022 года дверь в камеру открылась, назвали мою фамилию. Сказали, чтобы я взяла все самое необходимое. Я подумала, что это этап и меня перевезут куда-то в российскую глухомань, в Сибирь. Никто ничего не говорил. Кроме меня, вывели еще несколько женщин. Потом нас перевели в другое здание. Там были женщины-военнопленные. Нас вместе поместили в камеру, а потом их стали выводить по одной.

В щелочку мы увидели, что там стояла камера. Их заставляли называть имя, фамилию, воинскую часть и петь гимн России. Одна женщина запуталась и забыла слова. Они начали ее бить, а потом кинули в соседнюю камеру и сказали: «На этом твое путешествие закончилось». Она страшно кричала, стучала в двери и просила дать ей еще шанс. В конце концов ей разрешили еще раз спеть, и она спела очень четко и громко.

А я очень переживала, потому что вообще не знала этот гимн. Я понимала, что могу сорваться и отказаться это делать. Но нас не заставляли петь гимн России. Нас вывели, дали расписаться в каких-то журналах. После этого нам завязали скотчем руки и глаза и кинули в грузовую машину.

Нас долго возили и в итоге вернули обратно в ту же тюрьму. Когда кто-то спросил, зачем они это делают, нам сказали, что нас сейчас повезут на подвал и там расстреляют. Сказали это — и начали смеяться. Надели нам мешки на головы и повели в подвал. Все очень переживали, кто-то плакал.

В подвале нас кинули в камеру. Нас было уже 14 женщин, а камера была на восемь нар. Не было ни одеял, ни матрасов — ничего. Было очень холодно, сыро. Кто-то из девочек попросил поесть, а они сказали: «Зачем вас кормить задарма? Вас все равно ночью расстреляют».

Утром нам кинули две буханки хлеба и дали какой-то разбавленный чай, буквально по несколько глотков. Потом снова обмотали скотчем руки, глаза, погрузили в машину и долго везли. Потом машина остановилась. К нам подсел мужчина и сказал: «Расслабьтесь, вы на территории России, и ваша жизнь меняется». Потом мы остановились, и он сказал, что мы будем ночевать в машине до утра. Он разрешил немного отклеить скотч от глаз.

Утром он сказал, что сейчас будет больно, но «лучше это сделаю я». Он прошелся и туго перемотал нам глаза. Было правда больно — казалось, что сейчас голова лопнет. Потом машину открыли. Уже другие начали командовать, орать матом и очень грубо нас выталкивать из этой машины, так что мы падали на землю. Нас куда-то кидали и заставляли на что-то садиться, мы только ощущали железный пол. Они только говорили, чтобы мы сели и раздвинули ноги, и садились спиной к спине. Если кто-то жаловался, то их били прикладами.

Затем мы услышали гул, и стало понятно, что это самолет и он идет на взлет. Когда мы приземлились, нас начали так же грубо выталкивать и били прикладами. Одна женщина сказала: «Я не могу встать, у меня просто ноги отказывают». Мы ее на ощупь поволокли, потому что понимали, что иначе ее потом никто не найдет.

Нас распределили по машинам. Мы в щелочку увидели, что мы в Джанкое, и поняли, что едем в Запорожскую область. Когда машины остановились, к каждой из них начала подходить Москалькова. Она была с телевидением. Москалькова спрашивала, все ли хотят вернуться в Украину. Конечно, все кричали «да», и потом мы стали двигаться колоннами в «серую зону».

Навстречу нам шла колонна мужчин. Мы потом узнали, что это были моряки, на которых нас обменяли, и они были все чистые. От них пахло свежестью, они были такие упитанные. Кто-то из них даже был с чемоданом на колесиках. Меня это поразило, конечно.

Потом нас встретили. Хлопец с белым флагом сказал: «Вiтаю вас, девчата, вы на территории Украины», и мы начали радоваться и обниматься. Эмоции были непередаваемые! Я все еще боялась, что это какой-то сон. Но понимала, что впервые за три года иду по земле.

«Я думала, что не выйду. Было отчаяние, смешанное с ненавистью»

Наталья проживала в городе Горловке Донецкой области, работала учителем математики. В июле 2021 года была задержана сотрудниками «МГБ ДНР». В общей сложности провела в плену четыре года, вернулась в Украину благодаря действиям Главного управления разведки (ГУР) в апреле 2025 года.

Я родилась в Горловке в Донецкой области. В 2014 году, когда началось вторжение на Донбасс, я была против всей этой «движухи», как говорит Путин. Захватывали наш город, школы — всë! Я не могла молчать. Завела аккаунт в Twitter и начала писать про социально-экономическую обстановку в моем городе. И даже когда уезжала работать в Харьков, все равно ездила в Донецкую область и писала обо всем. Я вела Twitter семь лет — с 2014-го по 2021 год.

В июле 2021 года я поехала к маме: ей предстояла операция на ноге, и я собиралась побыть с ней. На пункте пропуска «Успенка» меня задержали, сказали, что я «в розыске уже два года». Я знала, что это ложь, — я раньше ездила, и никто меня не останавливал. Меня сняли прямо с автобуса, с вещами. Я подумала, что они просто проверят паспорт, а они сказали: «Пройдите в комнату, сейчас МГБ приедет». Тут я поняла, что приехала. Они составили протокол о задержании, сказали, что отвезут меня домой, но привезли в Донецк — на подвал. Так все и началось.

Как я поняла позже, они следили за моими постами. У меня была радикальная позиция: я ходила на Майдан, на День вышиванки, поддерживала «Правый сектор». У меня всегда было много украинских фотографий, и они в это вцепились. В личной беседе говорили: «Ты предала Россию». Я говорю: «Серьезно? Я не имею никакого отношения к России. Горловка — Украина. Донбасс — Украина».

Я очень боялась, но не показывала этого. Думала: «Или за слова убьют, или так убьют, что мне нянькаться». Они кричали, унижали, но не били. Тыкали все время, а я включила учительницу и говорю: «Напомните, с какого момента мы с вами перешли на „ты“?» Один из них вздрогнул и перешел на «вы» — так же унижал, оскорблял, но на «вы».

Они мне инкриминировали шпионаж. Это расстрельная статья. Я спрашиваю: «Что, будем меня расстреливать?» Они говорят: «У нас не расстреливают». Потом добавили экстремизм, призывы к свержению власти — в общем, сказали, что я уже не выйду из тюрьмы. И я тоже думала, что не выйду. Было отчаяние, смешанное с ненавистью.

Три месяца я провела у них в подвалах. Они угрожали, кричали, детектор провели, спать не давали. А потом отвезли меня в ИВС, где держат наркоманов, пьяниц, там я провела месяц. Это была жесть, потому что у меня не было с собой ничего — ни мыла, ни зубной пасты, ни расчески. На мне была только рубашка и шорты, а волосы я просто в узел завязывала, и они так держались.

Иногда я одна сидела, иногда с уголовниками. Грязь была везде, убраться — тряпок нет. Уголовники были и со СПИДом, и туберкулезные. Зайдешь в камеру, а она просто убита. Еще и не понимаешь, когда день, а когда ночь, везде матовые стекла.

В камере была видеокамера. Она работала так, что и туалет просматривался, бумаги не было. Была злость и постоянная мысль: «Надо выжить».

Когда нас кормили, заставляли мыть тарелки. Я говорю: «А как мыть, если нечем?» Они в ответ: «Мы тогда в эти жирные и грязные будем снова накладывать».

Меня постоянно водили на допросы, угрожали, а потом спустя месяц предъявили официальное обвинение и перевели в СИЗО. Там я провела 22 месяца.

В СИЗО тоже были допросы. Они спрашивали: «Вас заставляли в школе говорить по-украински?» Я говорю: «Зачем меня заставлять? Я сама говорила». Они пытались вложить в мою голову мысль, что Украина меня сломала. Даже написали для меня текст на листочке: я должна была «раскаяться» перед россиянами в том, что я заблудилась в своих убеждениях и Украина на самом деле — монстр. Я говорю: «Вы сами понимаете, что вы пишете? Давайте я исправлю». Я взяла этот листок и написала: «Я сама приехала в Украину. Я поддерживаю Украину. Горловка — это Украина». Там стояло 12 человек, в масках, и я думаю: «Сейчас начнут бить». Но один из них просто сказал: «С ней бесполезно разговаривать».

Однажды меня сняли для пропагандистского ролика. Со мной разговаривал один человек — из того же поселка, что и я. Я знала его маму. Он мне говорит: «Я тоже горловчанин, тоже украинец». Я ему: «Так давайте спілкуватися українською, якщо вы украинец?» Они взяли эту фразу в ролик, выставив меня террористкой, которая хочет вернуть Незалежную. Там было пояснение: она думает, что ее там ждут, а ее никто не ждет.

Я подумала, что он решил на мне карьеру сделать: назвал меня террористкой, убийцей, затем поставил фотографии, где изображены какие-то люди, которые якобы погибли по моей вине. Потом следователь мне сказал, что этот ролик они возьмут в качестве доказательства моей вины.

Мне дочь наняла адвоката — из тех пяти, которых допускали работать с политическими. Он мне сразу сказал: «Я тебя не вытяну, но буду для связи с твоими родными». Я тогда написала записку маме, чтобы мне прислали какие-то вещи и продукты. До февраля 2022 года Красный Крест присылал нам гигиенические наборы. Когда началась полномасштабная война, в «ДНР» сказали, что Красный Крест — это шпионская организация, больше он тут не работает.

Сначала я сидела с разными уголовниками, а с лета 2023 года нас, политических, собрали в одной камере. Нас было 14 человек. Были и еще камеры с политическими. Они пытались нас классифицировать — по одной статье в одной камере. Но в основном все были местные, несогласные с властью. У кого-то были российские документы, и это означало «измену родине». У меня не было российских документов — поэтому «шпионаж в пользу Украины». Нас заставляли взять российские паспорта, но мы отказывались.

Камера — 25 квадратных метров. Посередине два квадратных метра занимал стол с приваренными скамейками. Гулять было негде. Где-то два квадрата — это так называемая санзона, которую называли «дючкой». Мы отделяли ее шторкой. Там же раковина, и там же мы купались. У нас был тазик, мы нагревали два чайника воды и шли мыться.

Вентиляции не было, по стенам стекала вода. Но мы боялись туберкулеза, поэтому окна у нас не закрывались. Мороз, жара — все равно.

Подъем был официально в шесть, но нас никто не трогал. Мы были последней камерой в коридоре, и было слышно, когда кто-то шел.

Проверка была в семь утра — надо было встать и стоять. Они всех пересчитывали. По утрам нас обыскивали женщины — проверяли вещи. Были и внезапные проверки, проводимые мужчинами. Они всех выводили и что-то искали, вероятно запрещенные предметы. Я не понимала, зачем. У нас все были с высшим образованием — какие драки? Всë переворачивали.

Утром нам давали так называемую молочную кашу — молоко, разбавленное водой. На обед был суп — точнее, непонятно что с грубой нарезкой. Кашу давали либо пшенку, либо перловку. На ужин давали вареную рыбу, самую дешевую. Ее как получали в пакете с ракушками, так и варили, и с этой водой нам наливали.

Родственники нам передавали крупы. Гречку можно было не варить — заливаешь кипятком, заворачиваешь в одеяло, и прекрасно, с овсянкой — аналогично. Сахара две ложки на четыре дня и полбуханки хлеба на человека.

В октябре они провели показательный референдум. Мы ходили голосовать, якобы за присоединение оккупированных территорий. Я написала «нет». Все равно в тюрьме, какая разница, что будет. В какой-то момент наступает безразличие. Сначала страх, потом нежелание, потом депрессия. Я приняла фатум: если все равно умирать, то зачем я буду перед смертью их в чем-то поддерживать.

Когда началась полномасштабная война, они стали злее. Стали называть нас хохлами, нациками, украми. У них была эйфория победы. Они пытались нас унизить, говорили, что мы теперь совсем тут сгнием. Я думаю, что они меня не избивали и не пытали, потому что в моем случае у них был другой подход — показательное заключение, сняли со мной пропагандистский ролик, условно показали: «Смотрите, что бывает с людьми, которые не поддерживают Россию».

Знаете, чем я занималась, чтобы не сойти с ума? У меня в камере был сборник по высшей математике. Я решала задачи. Ты уходишь в это и не видишь, что происходит вокруг. Мы держались как могли. Рисовали, кроссворды разгадывали, но периодически каждый уходил в себя — тяжело. Никому не пожелаю это пережить.

Спустя восемь месяцев у меня был суд. Меня вывезли на заседание, там сидели мой адвокат, судья и следователь. Я помню вопрос судьи: «На каком основании вы ее держите под стражей, если нет никаких процессуальных действий?» Либо нужно вести следствие, либо отпускать под домашний арест. И спустя две недели меня выпустили под арест: мне нельзя было покидать свой район, пользоваться интернетом, общаться с кем-то. Всë прослушивалось.

Когда я вернулась в Горловку, думала, что люди будут в меня плевать. Но было наоборот: люди подходили, обнимали, давали деньги, приносили продукты. Те же, кто поддерживал «ДНР», шли мимо и отводили глаза — боялись встретиться со мной взглядом.

Потом я попробовала выехать, но через другой пропускной пункт — через Куйбышево. Меня снова задержали, три часа продержали на допросе и отправили опять в Горловку. В отчаянии я записала видео дочери, где сказала, что если я в следующий раз поеду и пропаду, то знайте, что меня забрали.

Дочка связалась со спецслужбами в Украине, я об этом не знала. Мне позвонил мужчина, рассказал, что нужно делать, как себя вести и что говорить.

Я попробовала выехать во второй раз — меня снова задержали. Провели беседу, проверили телефон. Я делала все по инструкции, и меня отпустили. Водитель, который меня вез, сильно спешил, и спустя 15 часов мы уже были на польской границе.

Они меня вытащили. Единственное — ругали, что я рванула через три месяца, а они говорили пробовать спустя полгода. Сказали, что мне сильно повезло и все могло закончиться иначе.

«У меня по лицу пошли черные пятна — от холода и побоев»

Александра (имя изменено в целях безопасности) проживала в Новоазовске. В 2019 году ее арестовало «МГБ ДНР» за общение с родственником, который служил в ВСУ. В общей сложности она провела в плену почти шесть лет. Вернулась в Украину в рамках обмена в августе 2025 года.

Я часто ездила в Мариуполь. Муж моей сестры работал на блокпосту, и местные жители знали его, видели там. На меня написали донос. 29 августа 2019 года ко мне пришли, начали задавать вопросы про зятя, провели обыск на глазах у детей, потом сказали проехать к следователю — забрали меня и кинули в подвал. Больше я домой не вернулась.

В подвале я провела пять месяцев — без средств гигиены, в холоде, почти без одежды. Там была только железная лавка, и на ней я спала. Они приносили испорченную ледяную еду и ржавую воду. Но я старалась почти не пить, потому что туалета внутри не было — они выводили на улицу утром и вечером. Два раза за пять месяцев водили в душ.

Я сейчас даже не понимаю, как я пережила эти месяцы, эти пытки, избиения. Меня пытали, надевая пакет на голову, душили и избивали. Избивали прямо при их адвокате, а следователь оскорблял. А когда я сказала на допросах, что мне холодно, что хочу есть, меня и вовсе перестали кормить. У меня по лицу пошли черные пятна — от холода и побоев, наверное. Они били руками, кулаками. Я была худенькая — всего 47 килограмм.

Однажды, когда я уже пару недель отсидела в этом подвале, на одном из допросов мне сказали, что меня сейчас отвезут и отдадут двадцати мужчинам. Боже, я тогда так испугалась! Один из оперативников при мне взял телефон, набрал номер и говорит: «Приготовьте девочке номер», и у меня сердце в пятки ушло. Я упала на колени и стала говорить: «Что вы делаете? Вы что, так нельзя! У меня двое детей». И тогда они впервые привезли меня в «Изоляцию», кинули в карцер метр на полтора. Я там забилась в угол и так спала сидя. А когда они с едой ко мне вошли, я подумала, что меня сейчас насиловать повезут. Я задрожала от страха, а они просто оставили поесть — так прессовали. Там они продержали меня двое суток, а потом снова вернули в подвал.

Пока я сидела там, я слышала, как за стеной поют российский гимн, и мне казалось, что я в каком-то дурдоме. Я не понимала, что происходит. Я слышала только лязганье дверей. Представляла себе, что повсюду клетки, как у собак, двухъярусные. Мне казалось, что в таких клетках здесь сидят люди.

А потом меня уже перевезли в «Изоляцию» насовсем. Оттуда возили на допросы в МГБ. Был один оперативник, который там все курировал, постоянно меня избивал, и он же возил меня на допросы и суды. Он пристегивал мне руки сзади, надевал пакет на голову и еще маску. А когда вытягивал меня из машины, то всегда поднимал мне наверх руки. Это адски больно, и от этой боли я падала на колени. А у меня еще джинсы были с бусинками, и когда я падала на колени, они впивались в ноги, и это тоже было ужасно больно.

Помню, он вез меня, включив обогрев в машине настолько, что я начала задыхаться. Я просила выключить, но он не реагировал. Пока он меня вез, шел ливень, и машина влетала в лужи. Тогда у меня в голове промелькнула мысль: «Господи, хоть бы мы разбились вдребезги, пусть это случится, чтобы больше так не мучиться». На тот момент мне очень сильно этого хотелось, потому что уже не было сил.

На одном из допросов я спросила, где мои дети, в чем меня обвиняют, и меня сильно избили. Этот оперативник привез меня обратно в «Изоляцию» и в холле еще раз меня избил. Он поставил меня к стене и бил по ногам. Я падала, а он меня поднимал, снова ставил и бил головой об стену. После этого избиения меня закрыли в карцер на три дня и не кормили.

В этот карцер принесли вещи из моей камеры. В них у меня был рыбий жир и вода, и я все эти три дня ела этот жир. Так и продержалась. Мне было плохо, от избиений кружилась голова. Карцер был метр на полтора. Я валялась практически на полу, потому что матрас, который там лежал, был без ваты и весь грязный.

В карцер я попадала раза четыре за все время, а так была в камере с другими женщинами. Спать там было нельзя. Мы сидели на стульчиках, лечь было нельзя. Не дай бог, кто-то закроет глаза — все понесут наказание. Слава богу, у меня такое было только один раз — по моей вине мы стояли несколько часов. А вот у мужчин, мы слышали, было жестче. Если кто-то закрыл глаза или уснул сидя, их заставляли стоять с поднятыми вверх руками или с подушкой, поднятой вверх. Это называлось «держать небо», и так по несколько часов.

Я не понимаю, как это все пережила. Мне кажется, что это был страшный сон. Иногда я думала, что все это какая-то игра. Что это не я, что это все не со мной. Такого не может быть в жизни, понимаете? Я никогда не знала никаких пыток, уже когда меня перевезли на зону, в Снежнянскую колонию, я стала читать мемуары Евгении Гинзбург и соотносить реалии — свои и тех лагерей.

Когда привезли в колонию, нужно было раздеться догола и приседать — так они проверяли, нет ли внутри тебя чего-то запрещенного.

Там было проще, но нужно было постоянно работать — мы шили с восьми утра и до восьми вечера. Я не хотела работать вместе с убийцами. Тогда мне сказали: «Ты понимаешь, что ты в наших руках? Не будешь работать, начнутся проблемы с законом у твоей мамы». Я поняла, что для них я песчинка. Они могли, например, составить акт о попытке побега и расстрелять меня на месте.

Они угрожали, заставляли брать российский паспорт. Было много уголовниц, которых привезли из тюрем разгромленного Мариуполя. У них сгорели документы, поэтому начальство колонии приписывало им статьи со слов самих же уголовниц и автоматом штамповало им российские паспорта. Я отказывалась. Два раза писала отказ. Меня вызывали на допросы, угрожали, говорили, что не включат ни в какой обмен. За отказ брать российский паспорт меня перевели сначала в ШИЗО на 15 суток, потом — в одиночку.

Некоторые заключенные пытались нас прессовать за то, что мы поддерживаем Украину. С одной я даже подралась. Она встала и начала говорить: «Вот, эти шпионы украинские, все из-за вас…» Я ее схватила и говорю: «Заткнись и не трогай нас». Были и те, кто нормально к нам относился, говорили про нас: «Они самые нормальные люди». Но таких были единицы.

Я постоянно думала об обмене, хотя уже не надеялась. Однажды мы были на промзоне и нам сказали срочно идти в санчасть. По дороге нас перехватила толпа сотрудников — они повели нас в библиотеку. Там мы подписали какие-то документы, и нам сказали, что Путин нас помиловал и мы поедем домой. Сказали собирать вещи, но я почти ничего с собой не взяла, кроме зубной щетки и туалетной бумаги. Забрала фотографии, молитвослов, и нас посадили в воронок.

Сначала нас привезли в Макеевку, потом в Ростов, и уже там было три перелета. На одной из остановок мы сидели на лавочке под открытым небом, было очень холодно, я взяла у девочки рядом теплую одежду, и мы, как две собачки, на этой лавочке мерзли. Очень хотелось есть, но у нас не было еды, потому что наши тормозки в самолете «потерялись», как нам сказали.

А уже в Беларуси нам сняли скотч с глаз и рук, дали нам пакеты с едой и водой, и мы автобусом поехали в Чернигов. И когда я приехала в Украину, у меня потекли слезы.